Рассказ Дивеевской монахини

Как-то в один из вечеров пришла к нам мать Александра и пригласила в гости к одной монахине, которая сейчас больна ногами, не может сама передвигаться, но очень хотела бы познакомиться с нами. Мы не замедлили воспользоваться этим приглашением и пошли.

Мать Александра сотворила обычную молитву, слегка постучавши в дверь, и оттуда послышалось ответное "аминь!", а затем нарочито суровый голос произнес:

- Ну-ка, покажи своих гостей, дай-ка поглядеть на них.

- Глядеть-то пожалуй и не на что, - шутливо ответил я вместо матери Александры, - все равно ничего хорошего не увидите.

- Ишь какой шутливый на ответ, - улыбнулась хозяйка.

- Спасибо, что навестили старуху, вот Господь за грехи и приковал к креслу, грешница я великая, - вздохнула матушка.

Вскоре за чайком завязалась беседа.

- Матушка, давно вы спасаетесь в монастыре? - начал я.

- А вот 23 годок, милые, доживаю в обители. Как приехала на открытие мощей Угодника-то нашего, так и осталась здесь, полонил меня Батюшка, забрал к себе и не пустил больше в мир, где чуть не загубила душу свою, если бы не святитель Николай.

- Матушка, не ради праздного любопытства, а для назидания поделитесь с нами, если можно, историей этого события в вашей жизни.

- Что ж, я из этого не делаю тайны, тем паче, что на мне, грешнице, Господь проявил Свое милосердие.

Родилась я в маленьком городке. Отец умер рано, и я росла у матери, которая души во мне не чаяла - своем единственном дитяти. С трудом она, бедная, зарабатывала средства на жизнь и для себя, и для меня, но я это как-то мало тогда понимала. Избалована уж очень была матерью. Все-то только подавай, и то, и другое, и новое платье, и обувь, а сколько это стоило бессонных ночей для бедной моей матери, об этом я совсем не задумывалась. Я даже воспитывалась за ее последние гроши в гимназии, хотелось ей дать мне образование. Была мать моя очень верующая и мне старалась внушить свою веру и любовь ко Господу и всегда брала меня с собой в храм по праздничным дням. Правда, мне нравилось бывать в церкви, а особенно на Пасхальной заутрени. Любила я и колокольный звон, но особой религиозности все же не проявляла. Танцы, вечера, балы - это была моя стихия, и как возмущалась я, что судьба, как назло, послала мне в удел такую бедность! Самолюбие страдало ужасно. Но вот и ученье кончилось, и я твердо решила пробить себе дорогу к самостоятельной жизни. В Петербург, на курсы, там спасение! Напрасно бедная мать умоляла меня не покидать ее, указывая на все опасности жизни одинокой в большом городе, - я была неумолима. Молодость ведь жестока!

Горько плакала мать, расставаясь со мною, да и мне было тяжко на душе, но искушение свободной жизни все превозмогло. Дала же мне на дорогу моя бедная мать последние крохи своих сбережений, сняла со стены небольшой образ в серебряной ризе святителя Николая - наше единственное богатство, и, благословляя меня им, сказала:

- Да будет воля Божия, моя дочурка, этим образом благословляла меня моя покойная мать, а теперь я тебя вручаю святителю Николаю, всю жизнь молилась я ему о твоем благополучии, и теперь верю, что сжалится он над моими слезами и защитит тебя в нужную минуту...

Петербург сразу встретил меня неприветливо и жутко стало мне, что оторвалась от родного крова. Поселилась я в крошечной меблированной комнатке у одной хозяйки, разложила свои скудные пожитки, повесила образ в углу и бросилась искать подходящих занятий. Но работы все не находилось. Напрасно я бегала, ища уроков, так как ничего другого делать не умела. Уж задолжала за квартиру, и хозяйка грубо требовала платы, а надежда на заработок все уменьшалась. Наконец, я дошла до такой крайности, что остались только последние 50 копеек - да образ святителя Николая в серебряной ризе, которого не хватало духа продать.

Решила я на эти деньги дать еще раз объявление в газете о работе, а там будь что будет. Впереди - или голодная смерть, или позор улицы.

Два дня прождала. Не выходя из комнаты, ожидала, что вот-вот кто-нибудь явится, и тут хозяйка закатила такую сцену, что я пришла в полное отчаяние.

Можно было написать матери, правда, но самолюбие не позволяло, да и знала я, что у самой последнее взяла. И вот, на третий день после объявления в газете, дошла я до такого ужаса от своей беспомощности, что решилась покончить с собой. На окне стоял флакон с уксусной кислотой. Дрожащей рукой вылила я содержимое его в стакан, сама не помню как схватила его и поднесла ко рту. Взор невольно как-то упал на образ святителя Николая. Вдруг вспомнилась мама. Сердце сжалось до боли. 

- Простишь ли ты меня, бедная моя мамочка, - тихо прошептала я. Машинально подошла к углу, где висел образ, протянув руку со стаканом.

- Святителю Николае, прости меня, грешную! - закрыла глаза и открыла рот, чтобы глотнуть.

Вдруг что-то сильно ударило меня по руке: стакан со звоном упал на пол и разбился на мелкие осколки, и когда я, в страшном испуге, открыла глаза, то увидела, что на полу, рядом с разбитым стаканом, лежал образ святителя Николая. Сорвавшись со стены, он ударил меня так крепко по руке, что я невольно выронила стакан.

Нервы больше не выдержали. Я упала на кровать и рыдала, чувствуя, что меня спасло несомненное чудо. Образ лежал со мною на подушке, и я буквально обливала его слезами. Едва успокоившись, я легла на кровать, как вдруг неожиданный стук в дверь.

"Хозяйка, опять неприятный разговор", - мелькнуло в голове.

Открываю. На пороге прилично одетый господин с удивлением смотрит на мое опухшее от слез лицо и растрепанные волосы.

- Я по объявлению, - говорит он, - мне нужна на лето к девочке учительница...

Как в сказке, через два дня я уже была, как родная, у прекрасных людей в качестве гувернантки.

Я никому тогда не рассказывала о том, что произошло со мной, даже матери, чтобы не расстраивать ее больное сердце, но жизнь моя круто изменилась. Заработав деньги, я вернулась домой, и мы счастливо прожили пять лет. После смерти же ее я твердо решила уйти в монастырь, но какой - не знала, а тут как раз подошло открытие мощей преподобного Серафима. Cобралась я в Саров, горячо молилась у гроба угодника Божия, прося его помощи, а на обратном пути заехала в Дивеево, да и зашла к блаженной Паше, а она, как увидела меня, как закричит:

- Где была до сих пор, где шатаешься, ее тут ждут-ждут, а она все шатается невесть где! - да все палкой мне грозит.

Поняла я, грешная, что здесь мой удел, и осталась в Дивееве.

Во все время рассказа лицо матушки меняло свое выражение, слезы текли из глаз, она переживала свое прошлое столь же живо, как бы настоящее. С не меньшим вниманием слушали и мы эту повесть о душе человеческой, столь дивно ведомой и охраняемой Промыслом Божиим.

(А. Тимофиевич "В гостях у преподобного Серафима", 1951)

 

 

Сбор новостей

Подписка на Сбор новостей